Мнения айтишников, приведенные в материале, переданы с сохранением общей сути, но имена участников изменены из соображений безопасности.
В тексте встречается ненормативная лексика.
«Чувствую, будто на меня легла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами переписывались в телеграме — никаких официальных запретов на использование мессенджера для рабочих задач не было. Формально общаться положено по почте, но e‑mail неудобен: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьёзные перебои с телеграмом, нас в спешке попытались пересадить на другой софт. В компании есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но приказа общаться там до сих пор нет. Более того, нам прямо запретили обмениваться в этом мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы — его сочли недостаточно защищённым, без гарантий тайны связи и безопасности данных. Абсурдная ситуация.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения часто приходят с большим опозданием, функционал урезан: есть только чаты, нет ничего похожего на каналы, как в телеграме, нельзя увидеть, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение лагает: клавиатура закрывает половину чата, последние сообщения не видно.
В итоге внутри компании все общаются как придётся. Старшие коллеги держатся за Outlook, хотя это крайне неудобно. Большинство, включая меня, продолжают пользоваться телеграмом. Наш корпоративный VPN мессенджер не спасает, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится постоянно переключаться на личный, иностранный VPN.
О том, чтобы помочь сотрудникам обходить блокировки, разговоров не слышала. Напротив, ощущается курс на максимальный отказ от запрещённых ресурсов. Коллеги воспринимают происходящее с иронией — словно это очередной «прикол». А мне и сама ситуация, и это насмешливое отношение очень тяжело даются. Порой кажется, что я одна всерьёз ощущаю, насколько сильно закручиваются гайки.
Блокировки осложняют буквально всё: доступ к информации, общение с близкими. Появляется ощущение тяжёлой серой тучи над головой. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и смиришься с новой реальностью — именно этого не хочется.
Про возможные планы обязать сервисы блокировать пользователей с включённым VPN и отслеживать, какими именно VPN они пользуются, я узнаю только краем уха. Новости в целом читаю всё более поверхностно — морально тяжело в них погружаться. Всё отчётливее понимаешь, что приватность исчезает, а повлиять на это ты не можешь.
Моя небольшая надежда — на некую «подпольную лигу свободного интернета», которая будет придумывать новые способы скрывать трафик и обходить ограничения. Когда‑то VPN тоже не существовало в нашей повседневности, а потом появилось и много лет помогало. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с тотальными ограничениями, со временем появятся новые инструменты.
«Полностью запретить VPN — значит остановить страну»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии российский интернет развивался очень быстро. Использовалось множество решений зарубежных вендоров, росли скорости, расширялось покрытие в регионах. Операторы предлагали дешёвые тарифы с безлимитным мобильным интернетом — казалось, всё движется только вперёд.
Сейчас картина совсем иная. Мы видим деградацию сетей, устаревшее оборудование, которое не успевают заменить, слабую техническую поддержку. Развивать новые сети и проводить проводной интернет всё сложнее. Особенно это проявилось на фоне отключений связи по соображениям безопасности: мобильные сети глушат, а альтернативы в этот момент нет. Люди массово ринулись подключать проводной интернет, провайдеры завалены заявками, сроки растут. Я, например, не могу провести интернет на дачу уже полгода.
Для удалённой работы ограничения стали ключевым фактором. Во время пандемии многие компании убедились, что «удалёнка» выгодна и удобна. Теперь же из‑за отключений интернета сотрудников вынуждены возвращать в офисы, арендовать дополнительные площади — это дополнительные расходы и сложнее организация процессов.
Наша компания невелика, и мы сознательно выстроили инфраструктуру так, чтобы опираться на собственные решения: не арендуем чужие серверы и не пользуемся сторонними облаками.
Попытки полностью заблокировать VPN я считаю нереалистичными. VPN — это не один конкретный сервис, а технология. Запретить её целиком — всё равно что заменить автомобили гужевым транспортом. В современных условиях это практически невыполнимо: многие банковские системы завязаны на VPN‑соединениях. Если перекрыть все VPN‑протоколы, перестанут работать банкоматы, платёжные терминалы — страна фактически остановится.
Скорее всего, и дальше будут периодически ограничивать отдельные сервисы. Но благодаря тому, что мы используем собственную инфраструктуру, надеюсь, эти меры нас затронут не так сильно.
Что касается так называемых «белых списков» — идея, по сути, понятная: создать защищённые сети и заранее определить набор ресурсов, которые останутся доступны даже при отключениях. Направление в целом логичное, но реализовано пока сумбурно и не прозрачно. В такие списки сегодня включено ограниченное число компаний, и это порождает неравные условия и почву для конкуренции не по качеству сервиса, а по близости к регулятору.
При грамотном механизме включения в «белый список» компания, попавшая туда, сможет обеспечивать своим сотрудникам удалённый доступ к внутренней инфраструктуре, а через неё — и к необходимым зарубежным ресурсам. При этом ожидать, что в список напрямую добавят иностранные платформы, по понятным причинам не приходится, поэтому для многих бизнесов сохранение выхода за рубеж через VPN остаётся критически важным.
К ужесточению интернет‑ограничений я отношусь прагматично: есть проблема — будет и техническое решение. Но в ряде случаев, например, при блокировках крупных глобальных платформ с массивом полезного контента, кажется разумнее не закрывать доступ, а конкурировать за внимание пользователей, предлагая собственную повестку и сервисы.
Попытки ограничить работу приложений при включённом VPN вызывают вопросы и с технической, и с деловой точки зрения. VPN как средство защищённого доступа к корпоративной инфраструктуре используется повсеместно, и формальное приравнивание любого VPN к инструменту обхода блокировок неизбежно бьёт и по бизнесу, и по рядовым пользователям.
«Рабочие сервисы не трогают — но общаться с родными всё труднее»
Данил, фронтенд‑разработчик в одной из крупнейших IT‑компаний
Для меня нынешние ограничения не стали сюрпризом. Во многих странах власти стремятся выстраивать собственные суверенные сегменты интернета и усиливать контроль. В этом смысле происходящее в России вписывается в глобальный тренд.
Ограничения раздражают прежде всего тем, что ломают привычные сценарии: сервисы, к которым все привыкли, блокируются, а их аналоги внутри страны ещё не доведены до удобного состояния. Но теоретически при достаточном желании и ресурсе власти могли бы создать полноценные замены — в стране достаточно сильных инженеров.
На мою работу последние блокировки почти не повлияли. Телеграм внутри компании давным‑давно не используется, у нас собственный мессенджер: с каналами, тредами, реакциями и прочим функционалом. Да, мобильное приложение не идеально, но в целом рабочие процессы обеспечены.
Часть западных нейросетей нам доступна через корпоративные прокси, но самые свежие разработки с точки зрения безопасности у нас под запретом. В то же время компания активно развивает собственные модели: их запускают так часто, что новые инструменты появляются буквально каждую неделю. Для рабочих задач этого достаточно.
С точки зрения рядового пользователя ситуация иная: приходится регулярно включать и выключать VPN, подстраиваясь под блокировки. Стало труднее поддерживать связь с семьёй за рубежом: не все привычные площадки доступны, приходится подбирать рабочие варианты, убеждать близких устанавливать новые приложения.
При этом я не считаю, что одни только бытовые неудобства — отказ в доступе к развлекательному контенту или привычным соцсетям — сами по себе достаточная причина для переезда. Пока функционируют базовые инфраструктурные сервисы — такси, доставка, банковские приложения, — жизнь, хоть и с оговорками, продолжается.
«В мире с белыми списками я не смогу просто скачать среду разработки»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
В последние годы наш банк целенаправленно снижал зависимость от зарубежных решений: от многих иностранных продуктов отказались ещё в 2022 году. Многие внутренние сервисы — от логирования до отправки метрик — теперь свои. Но полностью изолироваться всё равно невозможно: производители мобильных платформ остаются монополистами, и под них приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов нашу работу затрагивают не напрямую: для служебного доступа используются собственные протоколы. Куда ощутимее оказались эксперименты с «белыми списками»: когда их тестировали в Москве, можно было просто выехать из дома — и внезапно остаться без связи.
Формально компания не демонстрирует тревоги: никаких подробных инструкций «на случай ЧП с интернетом» нам не давали, хотя могли бы, например, массово вернуть людей с удалёнки в офисы под предлогом нестабильной связи.
Телеграм для внутренних коммуникаций запретили ещё несколько лет назад, в спешном порядке переведя всех на корпоративный мессенджер. Признали, что продукт сырой и не готов к нагрузке, но просили «немного потерпеть». Со временем его доработали, однако по удобству он до сих пор уступает прежнему инструменту.
Часть коллег из опасений за приватность покупает отдельные недорогие смартфоны только под корпоративные приложения, полагая, что так можно защититься от потенциальной слежки. Я же считаю, что большая часть этих страхов преувеличена, особенно в случае с относительно закрытыми мобильными платформами, где возможности разработчика по наблюдению за устройством сильно ограничены.
Обсуждавшиеся методические рекомендации, согласно которым приложения должны определять использование VPN на устройстве и при этом ограничивать доступ к сервисам, на практике реализовать почти невозможно. Системы вроде iOS предоставляют разработчику очень ограниченный доступ к информации об устройстве, и отследить, каким именно софтом пользуется человек, штатными средствами практически нельзя.
Кроме того, массовое отключение сервисов при включённом VPN создало бы огромные проблемы для пользователей, находящихся за рубежом, прежде всего для банковских клиентов. Как отличить реальное нахождение человека в другой стране от подключения через VPN — открытый вопрос. При этом многие VPN‑сервисы уже давно позволяют настроить раздельное туннелирование, выводя часть трафика в обход VPN, а часть — напрямую.
С технической точки зрения борьба с VPN в таком формате выглядит дорогой и неэффективной. Уже сейчас периодически возникают сбои, когда заблокированные сервисы неожиданно оказываются доступны без VPN. На горизонте более реальной и тревожной мерой кажется как раз повсеместное внедрение «белых списков», когда проще заранее разрешить лишь ограниченный набор ресурсов.
Лично меня особенно беспокоит перспектива, при которой в режиме «белых списков» будет невозможно даже скачать необходимые инструменты разработки. Дополнительную проблему создаёт работа с нейросетями: многие мощные модели вроде Claude или ChatGPT в России и так ограниченно доступны, а жёсткий режим фильтрации трафика может окончательно перекрыть к ним доступ. Для специалистов, чья продуктивность напрямую зависит от таких инструментов, это может стать серьёзным ударом по карьере.
«Двойной VPN, новый роутер и мысли об отъезде»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Я воспринимаю сворачивание свободного интернета очень болезненно — и в том, что касается крупных технологических корпораций, и в том, что связано с государственным регулированием. Попытки ограничить почти всё подряд и одновременно внедрить широкомасштабную слежку выглядят пугающе. Особенно тревожно, что профильные ведомства становятся технически более подкованными и могут служить примером для других стран, где при желании легко могут пойти по тому же пути.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и сейчас это стало сложно даже чисто технически. Наш рабочий VPN использует протокол, который внутри страны заблокирован. Подключиться сначала к одному VPN через приложение, а затем поверх него — к рабочему, тоже через приложение, не получилось, поэтому пришлось срочно переходить на «двойной туннель» через роутер.
Пришлось купить новый маршрутизатор, настроить на нём VPN, а уже через него подключаться ко второму, рабочему. Сейчас вся моя рабочая активность идёт через два уровня шифрования. Но если режим «белых списков» заработает в полную силу, даже такая схема может перестать работать — и тогда единственным выходом будет переезд.
Отдельная тема — трансформация российского технологического сектора. Многие компании, когда‑то бывшие гордостью рынка, полностью свернули деятельность в стране, зато оставшиеся крупные игроки всё теснее связаны с государством. IT‑сообщество исторически скептически относилось к попыткам чиновников регулировать интернет, считая многие инициативы непрофессиональными. Теперь же усиливающийся союз регуляторов и крупных корпораций вызывает у части специалистов отторжение и нежелание связывать своё будущее с этим рынком.
Меня пугают и технические ресурсы регуляторов: провайдерам фактически навязывают дополнительное оборудование для фильтрации трафика, стоимость услуг связи растёт, а пользователи, по сути, сами оплачивают усиление контроля. Планы быстро и централизованно включать режим «белых списков» в любой момент делают перспективу дальнейших ограничений ещё более реальной.
С технической стороны пока ещё существуют менее заметные протоколы и решения, позволяющие поднимать собственный VPN и делиться им с близкими. Но регуляторы работают в расчёте на большинство: достаточно ограничить массово используемые сервисы, чтобы значительная часть пользователей перешла на одобренные альтернативы. В итоге доступ к более свободному интернету остаётся у меньшинства, а сила свободного обмена информацией как общественного явления именно в том, что большинство имеет к нему доступ.
