«Интернет — базовая вещь, а его все время отнимают». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

За последний год ограничения в сети стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно, потому что непонятно, что еще заблокируют и к чему это приведет. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для нашего поколения, — вводя такие меры, они только подрывают собственный авторитет в глазах молодежи.

Блокировки напрямую влияют на мою безопасность и повседневность. Когда поступают сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто исчезает — невозможно ни с кем связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но часть устройств помечает его как потенциально небезопасный, и это пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что это один из немногих способов оставаться на связи вне дома.

Приходится постоянно включать и выключать VPN. Включаю, чтобы зайти в один сервис, отключаю — чтобы открыть другой, затем снова включаю для видеоплатформы. Это бесконечное переключение сильно выматывает. К тому же блокируют сами VPN, и приходится все время искать новые решения.

Замедление и блокировка видеоплатформы, на которой я выросла и откуда до сих пор получаю основную информацию, воспринималось как попытка отнять часть моей жизни. Несмотря на это, я продолжаю смотреть нужные ролики через обходные пути и пользоваться мессенджерами, которые пока еще работают.

Ограничения затронули и музыкальные сервисы. Часто пропадают отдельные треки из‑за законодательных требований — приходится искать их на других платформах или пытаться оплатить зарубежный стриминговый сервис обходными способами. Раньше я обходилась российским сервисом, теперь почти всегда приходится переключаться на зарубежные аналоги.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе. Когда действуют только «белые списки», может не открываться даже специализированный образовательный сайт, которым пользуются все выпускники.

Особенно обидно было, когда ограничили доступ к популярной игре, через которую я общалась с друзьями из разных городов. Для меня это была важная часть социализации. После блокировки нам пришлось переносить общение в мессенджеры, а сама игра даже с VPN работает плохо.

При этом я не чувствую, что полностью лишена доступа к информации: в итоге почти все нужное удается посмотреть. Парадоксально, но кажется, что в зарубежных соцсетях стало даже больше контакта с людьми из других стран. Если раньше российский сегмент был довольно замкнут, то сейчас я все чаще вижу контент, например, из Франции или Нидерландов. Видимо, люди осознанно стали чаще искать иностранные источники и пытаться наладить диалог о происходящем в мире.

Для моего поколения умение обходить блокировки — уже базовый цифровой навык. Почти все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем держать связь, если вдруг заблокируют все привычные платформы — доходило до идей общаться через сервисы, вроде сайтов с картинками и подборками.

При этом я не думаю, что мое окружение готово к открытому участию в акциях против блокировок. Обсуждать ситуацию готовы многие, но переход к действиям — совсем другой уровень, всегда есть страх за собственную безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, ощущение опасности почти не возникает, но стоит речь зайти о реальных действиях — появляется сильное напряжение.

В школе нас пока не заставляют переходить на государственный мессенджер. Но есть ощущение, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды мне уже пришлось установить такое приложение, чтобы посмотреть результаты олимпиады: я указала чужую фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого все удалила. Если снова придется им пользоваться, постараюсь максимально сократить объем личных данных. Вокруг этого сервиса много разговоров о слежке, и в нем действительно чувствуется небезопасность.

Я надеюсь, что когда‑нибудь блокировки снимут, но, глядя на происходящее, кажется, что ограничения будут только усиливаться. Все чаще говорят о том, что VPN могут попытаться заблокировать полностью. Есть ощущение, что прокладывать обходные пути станет гораздо сложнее. Наверное, в таком случае придется перейти на российские соцсети или обычные SMS, пробовать какие‑то новые приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом и поэтому стараюсь следить за новостями и смотреть как можно больше аналитических и познавательных программ. Уверена, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — есть множество направлений журналистики, не связанных напрямую с политикой.

При всем этом я сейчас думаю о том, чтобы работать именно в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к своей стране. Если произойдет что‑то действительно крупное, вроде глобального конфликта, мысль о переезде, возможно, станет реальной, но пока таких планов нет. Да, ситуация тяжелая, но я верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что у меня появилась возможность открыто об этом сказать — обычно такой возможности у нас почти нет.

Сейчас мессенджеры стали центром повседневной жизни: там и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом ощущение, что отрезан от интернета полностью, все равно нет — почти все вокруг освоили способы обхода блокировок. Это стало базовой рутиной и для школьников, и для учителей, и для родителей. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.

Тем не менее ограничения постоянно ощущаются. Чтобы, например, просто послушать музыку на любимом зарубежном сервисе, мне нужно поочередно подключать разные VPN‑серверы. Потом нужно открыть банковское приложение — и VPN приходится выключать, потому что с ним оно не работает. В итоге ты весь день дергаешься между настройками.

С учебой тоже хватает проблем. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день, и в такие моменты перестает работать электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и ты буквально не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и задания в школьных чатах, там же смотрим расписание, но когда мессенджеры начинают работать через раз, становится очень легко получить плохую оценку просто из‑за того, что ты не знал, что задали.

Больше всего меня поражает логика официальных объяснений. Говорят, элементы сети отключают ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, а потом в тех же новостях признают, что мошенники успешно действуют в «разрешенных» сервисах. Становится совсем непонятно, в чем реальный смысл всех этих ограничений. Иногда представители местных властей прямо говорят, что «люди сами мало делают для победы, поэтому не будет свободного интернета». Такие заявления очень давят.

С одной стороны, постепенно ко всему привыкаешь и начинаешь относиться безразлично. С другой — в некоторые моменты ужасно раздражает, что ради обычного общения или игры нужно включать кучу VPN и прокси.

Особенно тяжело становится, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты ощущаешь уже не просто бытовые неудобства, а именно изоляцию.

Я слышал о призывах выйти на акции протеста против блокировок, но участвовать не собирался. Кажется, большинство людей просто испугались, и ничего масштабного в итоге не вышло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет, которые с помощью обходов сидят в голосовых чатах, играют и общаются. Им не до политики, и вообще есть ощущение, что все происходящее — «не про нас».

Крупных планов на будущее у меня нет. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хотя бы куда‑нибудь. Профессию выбрал по принципу: лучше всего знаю географию и информатику — поэтому остановился на гидрометеорологии. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для участников боевых действий и их семей шансы поступить могут снизиться. После учебы, скорее всего, пойду работать не по специальности и попробую заняться бизнесом — через знакомства.

Раньше я подумывал о переезде, например в США. Сейчас максимум — Беларусь, просто потому что это проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России: здесь мой язык, мои люди, все привычно. За границей гораздо сложнее адаптироваться. Реально уехать я бы решился, наверное, только если бы лично столкнулся с жесткими ограничениями — вроде статуса «иноагента» или чего‑то подобного.

За последний год в стране, по моим ощущениям, стало хуже, и дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то очень серьезное — «сверху» или «снизу» — все это, скорее всего, будет продолжаться. Люди недовольны, обсуждают происходящее, но до реальных действий почти никогда не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.

Если представить, что перестанут работать все обходные инструменты — VPN и прокси, — моя жизнь изменится кардинально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но и к этому, наверное, со временем привыкнем.

Сервисы, мессенджеры и соцсети давно стали не дополнительной опцией, а ежедневным минимумом. Очень неудобно, когда ради входа в привычные приложения нужно постоянно что‑то включать и переключать — особенно если ты не дома.

Эмоционально все это в первую очередь вызывает раздражение и тревогу. Я много занимаюсь английским, пытаюсь общаться с людьми из других стран, и каждый раз, когда они спрашивают о ситуации у нас и о том, почему нам нужен VPN буквально для каждого приложения, становится странно: где‑то люди даже не представляют, что такое ограничения в интернете и зачем нужны обходы.

За последний год стало заметно хуже, особенно когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работает уже не какое‑то отдельное приложение, а вообще все: выходишь из дома — и связи нет. На многие простые действия уходит гораздо больше времени. Не все подключается с первого раза, приходится переходить в другие соцсети, но далеко не у всех моих знакомых там есть аккаунты. В итоге стоит отойти от домашнего Wi‑Fi — и привычное общение тут же ломается.

Обходные решения и VPN тоже часто работают нестабильно. Бывает, есть буквально минутка, чтобы что‑то сделать, — начинаю подключаться, а оно не срабатывает ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки.

Подключение VPN уже превратилось в полностью автоматическое действие. На телефоне я могу включить его парой нажатий, даже не заходя в само приложение, и уже не замечаю, как делаю это по инерции. Для мессенджеров появились прокси и разные сервера: у меня выработалась схема — сначала пробую один прокси, если не подключается, отключаю и иду включать VPN.

Такая автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой играли в одну из популярных мобильных игр, и ее тоже отключили. На телефоне я специально настроила альтернативный DNS‑сервер: каждый раз, когда хочется поиграть, захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Блокировки очень мешают учебе. На крупной видеоплатформе огромное количество обучающих роликов, которые я использую при подготовке по обществознанию и английскому. Я часто включаю лекции фоном, но на планшете из‑за ограничений все то долго грузится, то вообще не загружается. В итоге вместо того, чтобы думать о предмете, приходится думать только о том, как добраться до нужного видео. Российских аналогов с таким же количеством качественных материалов я не вижу.

Из развлечений я в основном смотрю на видеоплатформе блоги, в том числе о путешествиях. Еще люблю американский хоккей. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции и переводят их на русский, так что смотреть матчи стало чуть легче — хотя из‑за блокировок часто с задержками.

В целом подростки гораздо лучше разбираются в обходе блокировок, чем старшее поколение. Но многое зависит от конкретного человека и от того, насколько ему это вообще нужно. Кому‑то и базовые функции смартфона даются с трудом, а про прокси и VPN им тем более не хочется разбираться. Мои родители не очень хотят этим заниматься сами: мама просит, я ставлю ей нужные приложения и объясняю, что нажимать. Зато среди моих ровесников уже все знают, как обойти ограничения — кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые часто не готовы усложнять себе жизнь ради доступа к информации и в итоге просят помощи у детей.

Если завтра перестанет работать вообще все, это радикально изменит мою жизнь. Это выглядит как страшный сон: даже непонятно, как поддерживать связь с людьми из других стран. С соседними государствами еще можно попытаться что‑то придумать, но с друзьями, живущими, например, в Англии, общение может полностью оборваться.

Сказать, станет ли дальше сложнее обходить блокировки, трудно. С одной стороны, можно заблокировать еще больше сервисов и каналов связи, и это усложнит жизнь. С другой — наверняка появятся новые способы обхода. Раньше мало кто серьезно задумывался о прокси, потом они внезапно стали массово использоваться. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумают новые инструменты.

О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мое окружение не готовы участвовать. Нам еще учиться, многим — жить здесь всю жизнь. Все боятся, что одно участие в акции может закрыть массу возможностей. Особенно страшно становится, когда видишь истории сверстниц, которые попадают под давление и вынуждены уезжать в другие страны и начинать все с нуля. При этом семья и ответственность перед близкими никуда не исчезают.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. Мне давно хотелось пожить в другой стране, я с детства учу языки и всегда мечтала посмотреть, как устроена другая жизнь. При этом трудно представить себя одной в незнакомом месте, поэтому я постоянно сомневаюсь.

Очень хочется, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась ситуация. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда на фронт уходят их родственники.

Снаружи может казаться, что интернет отключают из‑за внешних угроз, но по тому, какие именно ресурсы блокируются, становится очевидно: цель — ограничить возможность открыто говорить о проблемах. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, и совершенно непонятно, куда двигаться дальше. Кажется, будто через несколько лет мы будем общаться чуть ли не голубиной почтой. Потом стараюсь напомнить себе, что когда‑нибудь это должно закончиться.

В быту блокировки ощущаются каждый день. Мне уже пришлось сменить множество VPN — один за другим переставали работать. Когда выхожу гулять и хочу включить музыку, оказывается, что часть треков на российском сервисе просто недоступна. Чтобы послушать любимые песни, нужно включать VPN, открывать видеоплатформу и держать экран включенным. Чтобы избежать этого, я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот путь банально лень.

С общением пока более‑менее удается справляться. С кем‑то мы начали переписываться во «ВКонтакте» — раньше я практически им не пользовалась, как типичный зумер, не заставший «золотой век» этой соцсети. Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не нравится: каждый раз, когда захожу, в ленте всплывает какой‑то странный и жестокий контент.

На учебу ограничения влияют очень сильно. На уроках литературы мы часто пользуемся электронными книгами — и в очередной раз оказывается, что ни один онлайн‑ресурс не открывается. Приходится идти в библиотеку и искать печатные издания, что сильно замедляет учебный процесс. Доступ к многим материалам стал намного сложнее.

Особенно сильно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто бесплатно занимались с учениками по видеосвязи, в основном через мессенджеры. В какой‑то момент все это стало разваливаться: занятия отменялись, потому что никто не понимал, через что теперь созваниваться. Каждый раз появлялось новое приложение, порой какие‑то малоизвестные иностранные мессенджеры. В итоге у нас теперь по нескольку чатов — в разных сервисах, а ты сидишь и пытаешься понять, какой из них сейчас работает, чтобы просто спросить домашнее задание.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда увидела список обязательной литературы, почти ничего не смогла найти в легальном электронном виде. Это книги зарубежных теоретиков XX века, которых нет в крупных российских онлайн‑библиотеках. Остается искать бумажные издания на маркетплейсах и досках объявлений по завышенным ценам. Недавно я узнала, что из продажи могут убрать современного зарубежного писателя, которого как раз собиралась читать, — и теперь непонятно, успею ли вообще купить его книги.

В основном я смотрю видеоплатформы: люблю стендап‑комиков и авторские каналы. Сейчас их карьера в России будто сводится к двум вариантам: либо они получают клеймо «нежелательных», либо полностью уходят на отечественные площадки. Эти площадки я принципиально не смотрю, поэтому многие авторы для меня просто исчезли.

У моих ровесников с обходом блокировок проблем почти нет. Кажется, что младшие школьники и подростки разбираются в этом еще лучше. Когда в 2022 году ограничили популярную соцсеть с короткими видео, нужно было устанавливать специальные модифицированные версии — и ребята младше меня делали это абсолютно спокойно. Мы же часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, показываем, куда нажимать. Для многих взрослых все это слишком сложно.

У меня самой сначала был популярный бесплатный VPN, но однажды он просто перестал работать. В тот день я заблудилась в городе и не могла открыть карты или написать родителям, пришлось идти в метро ловить Wi‑Fi. После этого я перешла к радикальным мерам: меняла регион в магазине приложений, использовала зарубежный номер знакомой, придумывала адреса. Скачанные приложения какое‑то время работали, потом тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка на VPN, которой я делюсь с родителями, — пока она работает, хотя серверы приходится часто переключать.

Самое неприятное — постоянное ощущение напряжения из‑за того, что даже для базовых действий нужно продумывать обходы. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может внезапно превратиться в почти бесполезный предмет. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить буквально все.

Если VPN перестанут работать совсем, я не представляю, как жить дальше. Контент, который я получаю благодаря обходам, уже занимает большую часть моей жизни — и это касается не только подростков, а всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и почти ничего больше.

Если такое все же случится, вероятнее всего, большинство просто перейдет в российские соцсети. Очень не хочется, чтобы всех вынуждали к использованию одного‑двух контролируемых мессенджеров — это воспринимается уже как крайняя точка.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Преподавательница говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться спецслужбами как способ выявить и «отметить» недовольных. В моем окружении большинство несовершеннолетние — уже поэтому почти никто не готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы, хотя иногда очень хочется выразить позицию. При этом я каждый день слышу недовольство от разных людей, но кажется, что они настолько привыкли к происходящему, что перестали верить в возможность изменений через протест.

Среди моих ровесников много цинизма и агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять эти либералы» или «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я не понимаю, это влияние семьи или просто усталость, которая перерастает в ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — видно, что люди не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне слабыми. Грустно видеть, как навязанные установки полностью закрывают людям возможность увидеть, как все устроено на самом деле.

Про будущее думать очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я прожила в одном городе, училась в одной школе, общалась с одними и теми же людьми. Теперь постоянно думаю: стоит ли рисковать, уезжать ли. Обратиться к взрослым за советом не очень помогает: они жили в другое время и сами не понимают, что можно посоветовать сейчас.

О учебе за границей я думаю почти каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, давление на артистов, постоянные запреты и ярлыки. Кажется, что тебе не дают видеть полную картину происходящего. При этом сложно представить себя в одиночестве в другой стране. Иногда кажется, что переезд — правильный путь, а иногда — что это просто романтизированная идея «там, где нас нет, лучше».

В 2022 году я постоянно ссорилась с людьми в чатах из‑за войны. Тогда казалось, что почти никто не хочет этого, как и я. Сейчас, после множества разговоров, так уже не кажется. И это ощущение постепенно перевешивает все то, за что я люблю свою страну.

Сильных эмоций от того, что нужно почти постоянно пользоваться VPN, я уже не испытываю — это длится давно и воспринимается как часть повседневности. Но на практике это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его приходится все время включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских, наоборот, не работает с ним.

Серьезных сбоев в учебе из‑за блокировок у меня почти не было. Разве что однажды я решил списать задание по информатике с помощью нейросети: отправил запрос, она ответила, но не успела выдать код — соединение через VPN оборвалось. Пришлось переключиться на другую нейросеть, которая как раз работала без обходов. Иногда не удавалось связаться с репетиторами, но случалось, что я сам этим пользовался: говорил, что мессенджер не работает, и просто игнорировал их сообщения.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен видеосервис — и для учебы, когда нужно посмотреть объяснение темы, и для сериалов и фильмов. Недавно я решил пересмотреть все фильмы из популярной супергеройской вселенной в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то и на российских платформах или нахожу материалы через поиск в браузере. Могу посидеть в иностранных соцсетях. Читать люблю меньше, но если и читаю, то либо бумажные книги, либо электронные на российском сервисе.

Из способов обхода я использую только VPN. Один мой друг установил себе специальное приложение‑клон популярного мессенджера, которое работает без обходов, но я сам его не пробовал.

По моим наблюдениям, блокировки в основном обходят именно молодые люди. Кому‑то нужно общаться с друзьями из‑за границы, кто‑то зарабатывает на зарубежных платформах. Сейчас почти все умеют пользоваться VPN, без него в привычный интернет просто не попадешь. Разве что можно поиграть в некоторые игры без ограничений.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно писали, что хотят частично ослабить блокировку крупного мессенджера, потому что люди недовольны. Мне кажется, это не та платформа, которая прямо «подрывает ценности», как иногда говорят официальные лица.

О митингах против блокировок я вообще не слышал, и, кажется, мои друзья тоже. Думаю, я все равно бы не пошел: родители вряд ли отпустили бы, да и мне самому это не особенно интересно. Кажется, мой голос там ничего бы не изменил. Странно выходить на акции именно из‑за блокировок отдельных приложений, когда есть проблемы гораздо серьезнее. Хотя, возможно, с чего‑то нужно начинать.

В целом мне политика никогда не была интересна. Я читал, что без интереса к политике в своей стране жить неправильно, но мне, честно говоря, всегда было все равно. Бывают видео, где политики спорят, кричат друг на друга и устраивают шоу — я этого просто не понимаю. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было тоталитарных крайностей, как в некоторых странах. Но лично меня эта сфера не привлекает. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и чувствую, что как раз тема политики у меня самая слабая.

В будущем хочу стать бизнесменом — так решил еще в детстве, глядя на дедушку, который занимается бизнесом. Насколько сейчас легко развивать свое дело в России, я пока не знаю — вероятно, многое зависит от выбранной ниши. Где‑то конкуренция уже очень высокая.

По‑разному, думаю, ограничения влияют и на бизнес. Кому‑то даже выгодно, что крупные международные бренды ушли с рынка: у местных компаний появился шанс занять освободившиеся ниши. А получится или нет — зависит от людей.

Тем, кто живет в России, но зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, очень непросто. Когда каждый день живешь с пониманием, что в любой момент из‑за блокировок твой бизнес может просто исчезнуть, это тяжело.

О переезде я всерьез не задумывался. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, казалось, что многие города в чем‑то отстают: у нас можно заказать почти все что угодно глубокой ночью, а там — нет. Москва кажется мне безопаснее многих европейских городов и в целом более развитой. Здесь мои друзья и родственники, знакомая среда. Город, на мой взгляд, красивее многих мест в других странах, поэтому я не хотел бы жить где‑то еще.

Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, когда проходили митинги после громких арестов оппозиционных фигур. Старший брат объяснил мне многое, я стала внимательно следить за новостями. Когда началась война, поток ужасных, абсурдных и отвратительных новостей стал таким мощным, что я поняла: если буду продолжать все это читать без перерыва, просто разрушу себя изнутри. Тогда же у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Где‑то два года назад я перестала тратить эмоции на реакции на действия государства. Наступило выгорание: я просто ушла в своеобразное информационное затворничество, чтобы не довести себя до края.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, было понятно, что все к этому идет, с другой — выглядит это как полный абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже с некоторым презрением. Мне 17 лет, я выросла в интернете. В первый класс я пошла уже с сенсорным телефоном и доступом в сеть, вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют. Телеграм, видеоплатформы, игровые и образовательные сервисы — им нет полноценных аналогов. Блокировка даже сайтов, посвященных, например, шахматам, выглядит нелепо.

Последние несколько лет мессенджеры стали универсальным средством связи: ими пользуются все в моем окружении, включая родителей и бабушку. Мой брат живет в Швейцарии, раньше мы спокойно созванивались через популярные приложения, а теперь приходится придумывать обходные маршруты: скачивать прокси, использовать модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. Парадоксально, но даже зная, что некоторые из этих инструментов собирают и передают данные, они все равно кажутся мне безопаснее, чем государственные мессенджеры.

Еще несколько лет назад я не представляла, что такое прокси или DNS‑сервер. Сейчас включать и выключать их — почти рефлекторное действие, которое не требует усилий. На ноутбуке у меня установлена программа, перенаправляющая трафик видеоплатформы и голосового чата в обход российских серверов.

Блокировки мешают и отдыхать, и учиться. Чат класса раньше был в одном мессенджере, теперь его перенесли во «ВКонтакте». С репетиторами мы привыкли созваниваться в голосовом чате, затем это стало невозможно, пришлось искать альтернативы. Zoom еще работает терпимо, а вот отдельные российские сервисы видеосвязи сильно лагают, и заниматься в них почти нереально.

Заблокировали сервис, в котором удобно делать презентации, и долгое время я не понимала, чем его заменить. Сейчас перешла на офисные инструменты крупной иностранной компании — снова через обходы. В повседневности как будто каждое малейшее действие связано с преодолением очередного барьера.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому мало времени на развлечения. Иногда утром листаю короткие видео, чтобы проснуться, — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу включить ролик или фильм через программу, которая перенаправляет трафик. Даже мобильная игра требует VPN, чтобы вообще запуститься.

Для моего поколения умение обходить блокировки — такое же базовое умение, как пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже постепенно учатся, хотя многим взрослым откровенно лень разбираться. Им проще смириться и пользоваться некачественными аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на достигнутом. Западных сервисов, которые еще можно заблокировать, по‑прежнему очень много. Складывается впечатление, что все делается ради того, чтобы причинить людям как можно больше дискомфорта. Не уверена, что это главная цель, но выглядит именно так — как будто кто‑то вошел во вкус.

О призывах анонимного движения выходить на улицу против блокировок я слышала, но конкретно этому сообществу не слишком доверяю: они заявляли о якобы согласованных акциях, которые в итоге такими не оказались. Зато на их фоне осмелели другие активисты, которым действительно удалось согласовать некоторые мероприятия, — и это уже важный знак.

Мы с друзьями собирались выйти на такую акцию в конце марта, но все запуталось: что‑то не согласовали, потом переносили даты. В итоге непонятно, возможно ли у нас вообще легально согласовать подобное мероприятие. Но сам факт попыток уже важен. Если бы все прошло по закону, мы, скорее всего, пошли бы.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, и большинство близких мне людей — тоже. Здесь важнее не интерес к политике как таковой, а желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг мало что изменит, хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Честно говоря, я не вижу для себя будущего в России. Я очень люблю эту страну, ее культуру и людей, но понимаю, что при нынешнем курсе мне будет почти невозможно построить здесь жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине. Хотелось бы верить, что изменения возможны, но одной мне ситуацию не изменить, а люди у нас, к сожалению, очень пассивны — и это понятно, учитывая реальные риски. Наши митинги совсем не похожи на европейские.

Я планирую поступать в магистратуру в Европе и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь за границей и надолго. Чтобы я захотела вернуться, власть в стране должна смениться. Полным авторитаризмом происходящее я не называю, но мы все ближе к этой грани.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться, что каждое слово или жест могут обернуться проблемами. Не бояться просто обняться с подругой на улице и столкнуться с обвинениями в «пропаганде». Все это очень сильно бьет по психическому здоровью, которое у меня и так далеко от идеала.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас нужно думать о будущем. Я в moralьном отчаянии и не чувствую себя в безопасности. Порой кажется, что даже открытое выступление с последующим арестом выглядело бы проще, чем постоянная жизнь в неопределенности. Стараюсь отгонять такие мысли и надеяться, что очень скоро что‑то начнет меняться, что люди будут чаще искать и читать достоверную информацию.

Мне нет и 25, я живу далеко от линии фронта, но все происходящее уже давно выбило меня из привычного ритма. С начала этого года давление на личную жизнь граждан заметно усилилось, и, судя по реакции людей, власти нашли способ в разы увеличить количество тех, кто несогласен, но боится говорить вслух.

Многие, кто против нынешнего курса, из‑за репрессий впали в апатию. Борьба кажется бессмысленной: за любое инакомыслие можно столкнуться с жесткими последствиями. У людей остается лишь возможность следить за независимыми новостями и хотя бы понимать, что на самом деле происходит. Для многих подростков независимые медиа стали одним из немногих источников информации, которому они доверяют.

Подростки, которые выросли в условиях войны, репрессий и цензуры, рассказывают, насколько важно для них иметь доступ к объективным новостям, и просят тех, кто живет за границей и может себе это позволить, поддерживать независимую журналистику. Многие из них сами не имеют права или возможности жертвовать деньги на медиа, но считают, что без таких площадок общество останется без последнего окна в мир.

Несколько школьников и студентов признаются: их мечты и планы оказались перечеркнуты после начала войны. Они рассказывают, как сначала не могли поверить в происходящее, как спорили с родителями и учителями, поддерживающими официальную линию, и как именно независимые публикации помогли им сформировать собственную позицию. Для многих подписка на независимые новости стала способом не чувствовать себя полностью отрезанными от реальности.

Часть ребят уже учится в университетах и продолжает верить, что страна сможет вернуться к мирной жизни. Они говорят, что хотели бы поддержать независимые проекты финансово, но пока не могут, и надеются, что это сделают те, кто обладает такими возможностями. Другие — еще школьники, которым нет 18 лет. Они рассказывают, как благодаря приложениям и зеркалам сайтов продолжали читать новости, даже когда VPN переставал работать, и как благодарны за возможность оставаться информированными.

Для многих подростков поддержка независимой журналистики — это не абстрактный жест, а попытка сохранить хотя бы один работающий канал связи с миром. Они говорят, что без этого в России останутся только официальные источники, которые показывают лишь одну сторону происходящего. А это означает, что у нового поколения не будет шанса увидеть общую картину и осознанно сделать выбор — оставаться, уезжать или как‑то иначе строить свою жизнь.